gillederais (gillederais) wrote,
gillederais
gillederais

Categories:

В связи с обсуждением у Стаса вспомнил этот рассказ. Бунича, написанный в середине 70-х.

Игорь Бунич

ЮРИЙ КАШИН


Колонна идущих впереди грузовиков снова остановилась, и Бен-Цви, молодой израильтянин-водитель моего джипа, резко затормозив, прижался к обочине шоссе. Я выругался, закурил и включил радио. Значительный баритон передавал на английс­ком языке чей-то призыв о необходимости строжайшей эконо­мии нефти, угля и электроэнергии. Я повернул ручку настрой­ки, и на меня обрушились трубы и барабаны нового военного марша, сочиненного каким-то идиотом из отдела ведения пси­хологической войны при штабе Верховного главнокомандую­щего объединенными союзными силами вторжения.

Настал наш час, ребята, и с нами снова Бог!
Семнадцать на­ций НАТО шагают на восток!
Нам не нужны трофеи, нам слава не нужна —
Пусть кончится скорее с китайцами война!

Солдаты, конечно, немедленно переделали две последние строки этого патриотического куплета, которые в их исполне­нии звучали так:

Какие там трофеи — и так идем ко дну,
Bтравили нас евреи с китайцами в войну!

Отдавая должное извечному солдатскому остроумию, кото­рое в каждой из многочисленных войн нашего столетия нахо­дило еврейские происки, в данном случае никакой войны в пол­ном смысле этого слова я не видел. Китайцы отводили свои войска за линию Киссинджера, которая, по слухам, проходила то ли по правому, то ли по левому берегу Волги.

Причем они отводили войска гораздо быстрее, чем наступа­ли союзники.

Как всегда бывает в горячке наступления, никто ничего тол­ком не знал. Да и само наступление было спланировано настоль­ко быстро, что представляло из себя не что иное, как точную копию знаменитого плана «Барбаросса» 1941 года. Разница зак­лючалась в том, что в операции не участвовала Финляндия, ко­торая тем не менее любезно разрешила нашим войскам пройти через свою территорию. Финляндия не участвовала, но зaто к прежним исполнителям плана «Барбаросса» примкнула Польша, которая, таким образом, стала семнадцатым членом НАТО, в то время как сам Китай считался шестнадцатой стра­ной НАТО.

Другими словами, всю эту войну вполне можно было считать внутри-натовским конфликтом. Поэтому слова военного марша «семнадцать наций НАТО шагают на восток» были совершенно справедливы, поскольку и союзники шагали на восток по трем главным направлениям плана «Барбаросса», и китайцы шагали на восток за линию Киссинджера, которая, по одним слухам, была определена еще во времена ухода американцев из Вьетнама тог­дашним госсекретарем Генри Киссинджером на секретных пере­говорах в Пекине, а по другим слухам, — была еще до сих пор точно не определена и вполне могла стать причиной еще одной войны.

Cлухи рождались и умирали, опережая события, которыми было так богато последнее пятилетие. Из-за вторжения вьетнамских войск в Пакистан вспыхнул, наконец, тлевший десятиле­тиями советско-китайский конфликт. Ровно полтора года о нем решительно ничего не было известно. Сводки с театра военных действий или не поступали вообще, или были настолько туман­ными, что из них совершенно ничего невозможно было понять, создавалось впечатление, что советские войска одновременно взяли Шанхай и оставили Караганду.

Зловеще потянулись на восток эшелоны с войсками, пере­брасываемыми из Европы. Необъявленная мобилизация опус­тошала города, пришибленные продовольственным кризисом. По лесам шлялись банды чешских, польских и венгерских де­зертиров. Газеты были полны призывов еще более повысить производительность труда и теснее сплотиться в борьбе с мао­измом, империализмом и сионизмом. Состояние войны объяв­лено не было, не были даже разорваны дипломатические отно­шения с Китаем, но зато было объявлено, что Советский Союз находится «в состоянии оборонительной войны с Югославией и Румынией». Приемники конфискованы не были, но все диа­пазоны заглушались каким-то новым, очень эффективным спо­собом, по американской лицензии, купленной незадолго до начала конфликта. Впрочем, тогда ходил слух, что американцы В обмен на право оккупировать Кубу отказались от радиопередaч на русском языке и призвали к этому всех своих союзников, включая и Ватикан.

В самом начале кризиса я был призван из запаса, некоторое время пробыл в Кронштадте, а затем вылетел в Североморск, получив назначение на противолодочный крейсер «Слава». Не имея никакой четкой задачи, мы шлялись по Атлантике в прикрытии авианосца «Минск», изредка заходя в порты Гвинеи, Конго и Анголы. Затем, подчиняясь какому-то неведомому при­казу, наше соединение обогнуло мыс Горн и вошло в Тихий океaн. По кораблям прошел слух, что идем во Владивосток. Но тутвыяснилось, что Владивосток уже три месяца как захвачен ко­рейцами.

Где-то в центре Тихого океана мы встретили корабли, кото­рым удалось вырваться из блокированного Владивостока. Новости были ошеломляющими: противник захватил все Примо­рье. Тихоокеанский флот погиб на своих базах без всякой пользы. Авианосец «Новороссийск» и несколько крейсеров интернированы в Японии. Сухопутная армия перемолота в полуторагодичных ожесточенных боях. Китайцы понесли страш­ные потери, но продолжают упорно наступать. Связи с Москвой нет. Есть слух, что она подверглась неожиданному ядерно­му удару, и все руководство страной погибло. Приказов нет, го­рючее кончается... Что делать?

Командовавший нами адмирал, недавно скончавшийся в Сан-Франциско от инфаркта, принял решение идти на Гавайи. Мы прибыли на рейд Гонолулу и после еще шести месяцев слу­хов, тревог, смутных надежд и разочарований были официаль­но интернированы. Все офицеры были перевезены в лагерь для интернированных невдалеке от военно-морской базы Сан-Ди­его на калифорнийском побережье. Этот лагерь почему-то по­лучил название «Ташкент».

Я прибыл в «Ташкент» примерно за две недели до того, как в Соединенные Штаты полным составом сбежало все наше Политбюро после про китайского переворота в Москве, которая, как выяснилось, никакому ядерному удару не подвергалась. Из американских газет явствовало, что даже в ответ на уничтоже­ние нашими ракетами Пекина, Шанхая и Нанкина китайцы ограничились только применением тактического ядерного ору­жия. Новое про китайское руководство в Москве объявило о роспуске русской армии, поскольку «старший брат русского народа — великий Китай» берет на себя защиту обновленной марксистско-ленинской республики. Варшавский пакт рассы­пался. Прибалтика откололась, замелькали сообщения о вос­станиях на Украине, Кавказе и в Средней Азии. Но в самой Рос­сии все вроде бы спокойно, несмотря на жуткие условия жизни в русских областях, о которых писали американские корреспон­денты, аккредитованные при штабе Верховного главнокоман­дующего объединенными китайско-вьетнамскими войсками в Восточной Европе.

В различные порты Соединенных Штатов одна за другой стали приходить советские атомные подводные лодки, находя­щиеся на боевом патрулировании. Пришло еще несколько над­водных кораблей, бежавших из разных портов Прибалтики и Заполярья. Черноморский флот частично ушел в Румынию и Турцию, частично был затоплен в Севастополе и в других базах
перед их захватом китайцами. Несколько эскадрилий советс­ких самолетов перелетело на аэродромы НАТО в ФРГ. Но это было не все.

Ни в одном из многочисленных лагерей для интернирован­ных никто не видел хотя бы одного представителя нашей считавшейся непобедимой сухопутной армии. Что стало с многи­ми миллионами наших солдат и офицеров? Ходили слухи, частично порожденные прессой, что китайцы поголовно расстре­ливали советских офицеров, а солдат направили на расчистку радиоактивных развалин своих городов, уничтоженных наши­ми термоядерными ракетами.

Газеты нового русского правительства, как водится, во всех бедах, обрушившихся на Россию, обвинили евреев.

Начальник Генерального штаба Израиля объявил, что у израильской ар­мии достаточно средств, чтобы не допустить уничтожения ев­реев в России. По требованию китайского командования все евреи были собраны в транзитные лагеря и депортированы в Из­раиль. Все газеты мира взахлеб кричали о новой трагедии евре­ев России, о свободе Прибалтики, об объединении Германии, но о трагедии русского народа не писал почти никто.

Наши сбежавшие члены Политбюро, передавшие американ­цам большую часть привезенного с собой золотого запаса, были приняты в Штатах более чем приветливо. Они разъезжали по нашим лагерям, призывая еще крепче сплотиться вокруг ленинского ЦК во имя освобождения Родины.

Как раз в это время в американских газетах замелькало на­звание «линии Киссинджера». Газеты открыто обвинили китайцев в нарушении «линии Киссинджера» и требовали от прави­тельства принятия необходимых мер. Китайский посол в Ва­шингтоне, выступая по телевидению, в течение двух часов до­казывал, что китайцы не нарушали «линию Киссинджера», а государственный секретарь США объявил корреспондентам, что ему вообще ничего не известно о какой-либо линии, будь то линия Киссинджера или любая другая. Появились первые, а потом все более частые сообщения о вооруженных конфликтах между силами НАТО и китайско-вьетнамскими частями, дис­лоцированными на бывших западных границах Советского Со­юза.

Я уже тогда чувствовал, что разыгрывается какой-то гнус­ный фарс по какому-то старому сценарию времен Корейской войны. Было чудовищно только, что русский народ оплатил этот сценарий девяносто семью миллионами жизней. Именно так оценивали американские военные обозреватели наши потери в конфликте с Китаем. По тем же оценкам сам Китай потерял сто десять — сто тридцать миллионов человек, но это, как и предвиделось, его нисколько не беспокоило, а скорее, даже немно­го радовало.

Еще задолго до официального сообщения об этом к нам в «Ташкент» прибыли представители американского флота, сопровождаемые несколькими нашими адмиралами, которые жили не в лагерях, а в фешенебельных виллах для почетных гостей в горо­де Аннаполис, штат Мэриленд. Нам было зачитано обращение, изданное совместно американским правительством, русским правительством в эмиграции (мы тогда даже и не знали, что та­кое создано) и объединенным комитетом начальников штабов НАТО. Нам предложили принять участие в освободительном походе в Россию с целью изгнания китайцев, свержения проки­тайской марионеточной диктатуры в Москве и образования де­мократической республики Россия (ДРР) с многопартийной по­литической основой и парламентскими институтами.

Надо сказать, что это не вызвало у офицеров нашего лагеря почти никакого энтузиазма. Во-первых, нас уже осталась поло­вина от первоначального состава. Поскольку свободный выход из лагеря практически не возбранялся, многие уходили и не возвращались, растворившись в великом плавильном котле Америки. Многие из оставшихся в лагере спились, несколько человек покончили с собой, а подавляющая часть находилась в состоянии какого-то сомнамбулизма, и их фактически уже ни­чего не интересовало.

Однако несколько человек, в том числе и я, согласились, и не потому, что были лучше других или пили меньше, а потому, как я понял позднее, что были гораздо хуже и трусливее осталь­ных. Однако все это я понял гораздо позже, а сейчас дело было сделано. Нас перевезли в Лонг-Бич, где мы в течение трех меся­цев проходили переподготовку по программам боевой подго­товки американского флота. Нас переодели в форму американ­ских ВМС, и только на левом плече, ниже золотых букв «ЮС НЭВИ», притулилось маленькое и гораздо более блеклое слово «Раша» — Россия.

После окончания переподготовки я прилетел в Норфолк с приказом поступить в распоряжение командующего флотом освобождения России. На рейде Норфолка стояли оба наши авианосца «Минск» и «Новороссийск» в окружении дюжины крейсеров и эсминцев. На их мачтах трепетали под легким ве­терком Андреевские флаги. Было заметно, что многие наши корабли прошли модернизацию в Штатах. Я знал, что на боль­шинстве кораблей — американские командиры и смешанные экипажи, а на обоих авианосцах — американские авиагруппы. (Наш третий авианосец «Киев» был взорван и затоплен в Сева­стополе при захвате Крыма турками.)

Меня принял заместитель командующего, которого я немно­го знал еще по старым временам. Американская форма ему шла явно больше, чем советская.

— Ваши знание английского языка и опыт, — сказал он, — исключают возможность использования вас на строевой корабельной должности. Мы получили приказ всех офицеров, знающих русский язык, т.е. простите, знающих английский язык, откомандировать в Пентагон для получения специальных на­значений. Будем освобождать Родину. — Он вздохнул и, немного помолчав, матерно выругался. — Такую мать! Жидов тут понаг­нали полный город. Освободители! Мы бы им освободили при других обстоятельствах! — Он взглянул на меня. — Извините, конечно. Но такого накипело за эти годы. Ну, желаю успеха. Отправляйтесь в Вашингтон. Встретимся на Родине.

Никакой тайны из предстоящего похода никто не делал. Части и соединения комплектовались с лихорадочной быстро­той. Допущенные к секретным документам клялись, что сами видели согласованный с американцами секретный график от­вода китайских войск с территории европейской России. Все гостиницы Норфолка были забиты израильтянами-выходцами из России, которых предполагалось использовать в качестве проводников, поскольку считалось, что, зная русский язык и местность, они помогут установить духовный контакт между союзниками и русским народом. А раз так, то эти евреи-проводники получат от союзников, по меньшей мере на первых порах, почти все административные должности, и все начнется сначала. Обновленная Россия под управлением евреев! Меня­лись политические режимы и социальные системы, но вот уже скоро триста лет, как Россия не может обойтись в своих делах с Европой без евреев-посредников. Заколдованный круг.

Размышляя на эту тему, я и прибыл в Вашингтон. Меня за­регистрировали в отделе личного состава Министерства ВМС США, направили в отель и приказали ждать вызова. Отели аме­риканской столицы были также забиты военными, среди кото­рых выделялось большое количество израильских офицеров, благоразумно переодетых в американскую военную форму. Воспользовавшись свободным временем, я слонялся по Вашинг­тону, прекрасно понимая, что мне вряд ли еще представится подобный случай в жизни. Как-то около мемориала Линколь­на меня окликнули по имени. Я оглянулся и узнал своего старого друга, эмигрировавшего из Советского Союза еще в конце семидесятых годов. Мы обнялись. Он почти не изменился за это время, оставшись таким же маленьким, плотным и мудрым. Мы зашли в небольшой кабачок и провели около часа, вспоминая былые времена и общих друзей большей части которых уже не было на свете.

— Ты, судя по всему, — спросил он меня, когда мы уже про­щались, — хочешь принять участие в этом так называемом «освободительном походе»?

— Ты считаешь, что я не должен этого делать? — переспро­сил я. — Но посмотри, даже израильтяне хлынули в Штаты, чтобы вернуть Россию миру, как пишут газеты.

— Брось, — отмахнулся он. — Эти израильтяне получают по три с половиной тысячи долларов в месяц и стремятся в Россию, главным образом, чтобы свести там старые счеты. Тебе ли не знать наших евреев? Странно, что этого не понимают амери­канцы.

— А ты подскажи им, — предложил я.

— На х..! — зло ответил он. — Я порвал с этой страной на­всегда, и меня мало интересуют ее проблемы. Но у вас ничего не получится, как не получилось ни у кого. Демократическая Россия! Анекдот! Марксистско-ленинская Россия, которую со­здали китайцы, — вот все, что они заслуживают и чего хотят. Хоть объявите Россию пятьдесят первым штатом, вы все равно там ничего не измените. Эту страну может исправить только всемирный потоп. Ты видел фотографии членов нового Полит­бюро в китайских френчах и демонстрацию на Красной пло­щади с портретами Сталина и Мао Цзедуна? А когда придете вы, они переоденутся в английские костюмы и будут таскать на демонстрации портрет Джефферсона, даже не зная, кто он та­кой! — Он поднялся на цыпочки и поцеловал меня в щеку. — Заканчивай там со своими делами и возвращайся сюда. Заходи, я всегда буду рад тебя видеть.

Через несколько дней я, получив назначение в штаб коман­дующего правым флангом НАТО, вылетел в Осло. В штабе ца­рил переполох, напоминающий панику. Перетряхивались и пе­ресматривались все оборонительные планы. Выкраивались силы для одновременного захвата советского Заполярья и се­верной части побережья Финского залива, включая Ленинг­рад. Одна за другой проводились конференции, семинары, штабные учения и военно-политические симпозиумы. Глав­ной темой всей этой говорильни было обобщение немецких ошибок в годы Второй мировой войны. Никаких эксцессов с местным населением.

Террористов и партизан ни в коем слу­чае не расстреливать, обезоруживать и отпускать. Организо­ванного сопротивления на территории России не ожидается. За все время китайской оккупации на русском северо-западе не зарегистрировано ни одного случая протеста, несмотря на то, что единственной мерой наказания за любые проступки была смертная казнь. Мы несем свободу, господа, и это необ­ходимо помнить постоянно. Даже если какие-нибудь фанати­ки из числа подпольных коммунистических террористических групп убьют несколько ваших солдат, не давайте волю эмоци­ям. Эти люди больны, их надо лечить, лечить долго, может быть, еще сто лет. В настоящее время апатия русского народа достигла невероятного уровня. Русских надо вернуть к жизни. После семидесяти лет летаргии русский народ должен, нако­нец, проснуться и начать жизнь свободной нации, достойной белого человека.


* * *


Во все подразделения, до взводов включительно, спускались инструкции, наставления, памятки, подавляющая часть кото­рых была отпечатана в Тель-Авиве под редакцией профессора Аргуцкого. Почти все они были посвящены исследованию ис­токов «биологического» антисемитизма русских людей. По мне­нию Аргуцкого, именно звериный антисемитизм русских явля­ется главным препятствием на пути их восприятия великих де­мократических институтов Запада. Создавалось впечатление, что вся наша историческая авантюра затеяна с целью заставить, наконец, русских людей полюбить евреев, которых в России уже почти не осталось.

Сроки начала операции откладывались несколько раз в ожи­дании отвода китайских войск на такое расстояние, чтобы совершенно исключить возможность какого-либо соприкоснове­ния их с союзными силами. В разведотделе штаба мне как-то показали листовку, распространяемую на северо-западе России. В ней говорилось: «Изменники и предатели Родины, ведущие завоевателей на священную землю нашей Родины! Вас ждет тя­желое возмездие со стороны трудового народа марксистской России и великого Китая! Русский народ, сплотившийся в еди­ном порыве вокруг любимой ленинской партии большевиков, даст достойный отпор всем проискам империалистов, сионис­тов и внутренней реакции!»

Вот что касается внутренней реакции, то у нас в разведотделе относительно ее существования не было никакой информации. Даже, скорее, наоборот, по нашей информации этой са­мой внутренней реакции в России просто не могло существовать, поскольку все продовольствие на территории европейс­кой России продавалось исключительно за доллары. Даже ри­совые шарики школьных завтраков (безвозмездный дар братс­кого китайского народа) продавались только за доллары, в то время как за владение долларами полагался расстрел на месте. Поэтому доллары были у всех, а государство получало прекрасную возможность расстрела любого из своих граждан с закон­ным обоснованием. Для этого надо было только обыскать че­ловека до или даже после расстрела и показать любопытствую­щим зевакам пару долларов.

Но в России никогда ничто не может быть вечным или даже традиционным. Поэтому, конечно, как и в былые времена, расстреливали не более трех процентов населения в год, не считая, правда, особых случаев, когда, скажем, население Ленинграда, узнав о взятии Пскова китайцами, в панике решило бежать из города, надеясь найти спасение в Финляндии. И вот тут-то со­ветские пограничники, наконец, поняли глубокий смысл свое­го семидесятилетнего существования: народ не должен выпус­каться из страны, дабы разделить участь партии, которая дове­ла и страну, и народ до катастрофы. Но партия в лице своих луч­ших представителей удрала в Штаты, в то время как народ в лице населения Ленинграда и области пытался удрать в Финляндию, что сразу же увеличило бы население этой маленькой сканди­навской страны вдвое.

Однако пограничники встали грудью на защиту священных рубежей, а когда народ стал буйствовать и не реагировал на уговоры и лай овчарок, они просто открыли огонь из пулеметов, вернув таким образом Ленинграду его на­селение.

Передовая статья в «Ленинградской правде», вышедшей на следующий день, была озаглавлена: «Повысить бдительность и организованность». Китайцы в Ленинград не вошли, но в райо­не границы осталось около пятнадцати тысяч убитых ленинградцев, которые были недостаточно бдительны и организован­ны. Какая же внутренняя реакция могла существовать в таких условиях? Конечно, никакой, в чем мы скоро и убедились, ког­да, наконец, освободительный поход начался.

До самого Сестрорецка оправдывался прогноз аналитиков о захвате русского северо-запада без единого выстрела. Население трусливо жалось за закрытыми, несмотря на июльскую жару, окнами, явно не ожидая от этого освободительного похода ни­чего для себя хорошего. Я готов поклясться, что до самого Сес­трорецка мы не видели ни одного человека, не считая какого-то офицера пограничника, который открыл нам шлагбаум, от­дал кому-то свой пистолет и смылся в Финляндию. Правда, у населения этой части Карельского перешейка были все осно­вания для беспокойства, поскольку эта территория возвраща­лась Финляндии в обмен на пропуск союзных войск к русским границам.

В Сестрорецке же я чуть сам не сделал первый выстрел это­го освободительного похода. На повороте шоссе образовалась очередная пробка, Бен-Цви выругался на иврите, а я продолжал слушать по радио сообщение о том, как в священной войне сцепились две исламские республики — Туркестан и Узбе­кистан. В этот момент на шоссе вышла группа каких-то людей в кителях китайского образца с отложными воротниками и почему-то попыталась именно мне всучить хлеб и соль от лица сестрорецкой партийной организации. Тут я вспомнил нем­цев 41-го года и позавидовал им. Идущие впереди грузовики были набиты пьяными польскими парашютистами. Вообще, участие поляков в этой операции чрезвычайно тревожил командование, поскольку из-за этого резко возросла вероятность грабежей и мародерства, чего стремились избежать любыми средствами. Правда, командовавший поляками полковник за­верил, что его жолнежи не возьмут бесплатно даже «паршиво­го геся», что вызвало у меня приступ нервного смеха. Пан пол­ковник надеялся сейчас найти гуся на Карельском перешейке! Если это даже и было возможно, то не меньше, чем за полторы тысячи долларов.

Так вот, я уже собрался пристрелить этих ребят в китайских френчах с хлебом и солью, но взял себя в руки и отправил их к полякам. Те приняли хлеб-соль и выбросили представителям сестрорецкой партийной организации две пачки «Мальборо» и банку сгущенки. «Спасибо, товарищи!» — на разные голоса зак­ричали представители, и тут выяснилось, что Бен-Цви знает рус­ский язык, хотя в Норвегии он клялся и ругался только на ив­рите и английском.

— Суки, — смачно сказал он и добавил, обращаясь ко мне. — В этой стране, не стреляя, ничего не сделать, а стреляя, можно сделать еще меньше.

Этого белобрысого израильского жулика всучили мне в ка­честве водителя перед самым началом операции. Он носил фор­му капрала американской армии, хотя в Израиле был, по мень­шей мере, капитаном. Очевидно, они уже начали приглядывать­ся ко мне...

После Лисьего Носа открылся Кронштадт, над которым под­нимались клубы черного дыма. Или что-то подожгли, или что-то загорелось само... И вот во всей красе открылся Ленинград: Петропавловская крепость без шпиля, увезенного в Китай в ка­честве контрибуции; ободранный купол Исаакиевского собо­ра; покосившаяся телевизионная башня. Странно, но я не испытывал почти никакого волнения, хотя не был в этом городе, где провел всю сознательную жизнь, более четырех лет. На въезде и Ленинград красовался плакат, на котором русский и китайс­кий рабочие гневно вздымали свои огромные кулаки над какой-то гнусной помесью империалиста и сиониста. А над шоссе красовался свежий лозунг: «Единство, православие и народность». А примерно метров через сто: «Янки, вон из России, а с жидами мы сами разберемся!» и чуть ниже: «Добро пожаловать, наши освободители!». Неизвестно, кому этот лозунг предназначался, китайцам или американцам, но было приятно, что в России, наконец, настала волнующая эпоха различных мнений. Но лю­дей нигде не было. Все лозунги напоминали кукиш в кармане...

Бесконечно долго колонна вытягивалась на Приморский проспект. Грузовики, джипы, танки, бронетранспортеры, визг гусениц и рев моторов в удручающей жаре июльского полудня; обалдевшие регулировщики, выброшенные в город заранее в составе вертолетного десанта; отдаленные звуки военного ор­кестра, играющего «семнадцать наций НАТО»; какие-то гудки и вой сирен — все смешалось в моей голове, и я не в состоянии четко описать свои впечатления на въезде в город. Поляки, ко­торым было приказано следовать через мост Ушакова, как во­дится, поперли прямо по набережной и немедленно образова­ли новую пробку. Поперек моста Ушакова лежал трамвайный вагон. Бульдозерный танк поволок его на другой берег, но не доволок и, ломая ограждение моста, сбросил в воду.

Постоянно тормозя, Бен-Цви ругался уже только по-русски. Каменноостровский мост оказался разведенным. Пока его сводили, на Каменном острове скопилась, наверное, целая диви­зия. Впереди нас затесались три танка и несколько амфибий американской морской пехоты. Неведомо откуда взявшаяся колонна бельгийских танков оттеснила всех и пошла по Киров­скому проспекту, поперек которого красовался лозунг: «Право­славная и неделимая Россия — залог будущего нашего народа!». На тротуаре валялся огромный портрет Мао с выколотыми гла­зами, а над ним — полинявший, но каким-то чудом сохранив­шийся лозунг: «Слава КПСС!» Бельгийские танки устроили на проспекте мертвую пробку. Вокруг них образовались первые жидкие островки горожан, которые, видя, что никто не стреля­ет, осмелились выйти из домов.

Мы свернули на Песочную набережную и поплелись за бро­нетранспортерами морских пехотинцев. Я включил радио и слу­шал какую-то неведомую станцию, вещавшую на русском язы­ке о том, что православие суть не что иное, как слегка перелицованное жидовство, и что только в чарующей величественно­сти ислама русский народ обретет блаженство духовного возрождения. Вообще-то, я должен был настроиться на совсем дру­гую частоту и ожидать «коррекции ранее полученных приказов», но я не делал этого принципиально, поскольку никаких прика­зов, по крайней мере в течение ближайшей недели, выполнять не собирался и серьезно подумывал о дезертирстве. В крайнем случае скажу, что радиостанция на моем джипе сломалась, если Бен-Цви меня не заложит, а заложит — и черт с ним.

Мы проскочили Вяземский переулок и, проехав по набереж­ной Карповки, свернули на Гислеровский проспект. Я курил, продолжая размышлять и слушать передачу о необходимости перехода всей России в ислам, поскольку именно ислам является главным врагом жидовства. Мы приближались к Зелени­ной улице. Из окон домов торчали американские флаги, грубо нарисованные на простынях.

Неожиданно я услышал выстрел, затем другой. Бен-Цви рез­ко затормозил. Завизжали гусеницы останавливающихся тан­ков и бронемашин, из которых посыпались морские пехотин­цы, прижимаясь к стенам домов. Я вышел из машины и, при­жимаясь к стене углового дома, подошел к солдатам, теснив­шимся в нише подъезда.

— Что случилось?

— Какие-то фанатики, сэр, — ответил мне молоденький лей­тенант морской пехоты, — засели на крыше вон того дома и ведут огонь по перекрестку.

— Так ахните по ним с танка, — предложил я. — Одним сна­рядом вы сметете крышу вместе с ними.

— Нам это категорически запрещено, сэр! — твердо ответил лейтенант. — Мы не должны повторять немецких ошибок. На выстрелы совсем не обязательно отвечать выстрелами, сэр.

Тут он заметил слово «Раша» у меня на плече, потому что боль­ше не называл меня «сэром». Через улицу перебежали несколько солдат во главе с сержантом. Сержант, тяжело дыша, доложил:

— Их примерно дюжина, сэр. У них пулемет, пара гранато­метов и, кажется, несколько автоматов. Это, наверное, те террористы-смертники, о которых нас предупреждали, сэр.

Лейтенант кивнул.

— Что вы намерены предпринять? — поинтересовался я.

— Идите, ради Бога, в свою машину, — сказал лейтенант, — пока вас не подстрелили. Мы здесь как-нибудь разберемся.

Я пожал плечами, но остался в подъезде. На перекресток полетело несколько банок, из которых повалил густой черный дым. Танки, опасаясь гранатометов, трусливо отползли задним xодом подальше от перекрестка. Под прикрытием завесы солдаты бросились в подъезд дома. Пулеметчики на транспортерах приникли к прицелам, ожидая команды.

В клочьях рассеивающегося дыма снова открылась крыша, им которой я увидел человеческую фигуру, державшую в руках что-то действительно похожее на гранатомет. Лейтенант что-то крикнул в микрофон висевшего у него на груди транзистора. Прогрохотала очередь с одного из транспортеров. Фигура на крыше отпрянула. Затем на краю крыши появились двое солдат и отмашкой флага показали, что путь открыт. Танки медленно поползли через перекресток.

Минут через десять появились солдаты штурмовой группы, ведя с собой здоровенного малого со всклокоченной бородой и развевающимися по ветру остатками волос. Сзади шел сержант и с несколько смущенным видом нес одноствольное охотничье ружье 16-го калибра.

— Остальных убили? — с тревогой спросил лейтенант.

— Он был там один, сэр, — с улыбкой доложил сержант. — А это ружье — все, что у него было. И три патрона к нему.
А между тем, «террорист» что-то ревел, пытаясь вырваться из рук морских пехотинцев. Я же остолбенел, поскольку сразу узнал его.

— Спросите его, почему он стрелял, — обратился ко мне лей­тенант.

— Юра, — сказал я, — здравствуй, Юра. Ты узнаешь меня? Он взглянул на меня, и его глаза налились кровью. Он рванулся, солдаты повисли на нем, заламывая руки назад.

— Ты! — заревел он. — Это ты их привел сюда, жидовская морда! Убью, сволочь! — Неожиданно он обмяк. Слезы потекли по его заросшим щекам, пропадая в бороде. С укором взглянув на меня, он хрипло проговорил. — Здравствуй, они убили Жаконю, — и закрыл лицо руками. Солдаты отпустили его, а я бы­стро сказал лейтенанту:

— Солдаты, по-видимому, случайно убили фокстерьера, при­надлежавшего этому господину. Он очень любил свою собаку и, находясь в состоянии стресса...

Американцы остолбенели. Так любить фокстерьера, чтобы броситься с охотничьим ружьем на колонну танков? Это да! Вот он, по-настоящему свободолюбивый и гордый народ, который не прощает никаких оскорблений. Защелкали фотоаппараты, запечатляя плачущего Юру Кашина. Какой-то танкист, высу­нувшись из люка, стрекотал кинокамерой, а я отправился разыскивать свой джип в толчее образовавшейся пробки...

Вечером я вернулся на это место пешком. Действовал ко­мендантский час, патрули несколько раз проверяли мои документы. Я пошел дальше по Геслеровскому и через пару квар­талов оказался в подворотне сравнительно еще не старого дома и поднялся на второй этаж в угловой парадной. На дверях ви­села старая знакомая табличка. Я постучал. Дверь открылась. Это был он. Он слегка осунулся за эти годы, в бородке появи­лось несколько седых волос, но в целом он изменился мало.

Я уже был наслышан, что при китайцах он окончил еще один университет марксизма-ленинизма и занимался подделкой долларов, которые кормили полгорода. Осветив меня керосиновой лампой, он сказал:

— Это потрясающе, что ты сегодня пришел. От меня только что ушел Кашин. Он видел тебя сегодня днем на углу Геслеровского и Зелениной, когда американский грузовик задавил Жа­коню.

Я скорбно кивнул.

— Оказывается, — продолжал он, понизив голос, — у Ка­шина было пять совершено одинаковых Жаконь, а мы все эти годы даже не подозревали об этом!

Неожиданно через открытые окна донесся пьяный рев, заг­лушающий рычание дизельных двигателей: «Жаконя-Жаконя, я выйду из огня, мы встретимся в прекрасный час заката!..» — вопили пьяные польские парашютисты.

Я облегченно вздохнул: поляки, поблуждав по городу, все-таки вышли на предписанный им маршрут без всяких указаний с моей стороны. Инициатива — основа боевой подготовки, что я неоднократно доказывал на многочисленных штабных конференциях. 
Tags: Маца, палочки для еды, поляки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments